Скачать фильм под знаком однорогой коровы

Под пеплом огонь () смотреть онлайн бесплатно в хорошем качестве hd

скачать фильм под знаком однорогой коровы

Фильм жанра драм создан в СССР в году, режиссура: Абдусалом Рахимов. В главных ролях Скачать торрент Под пеплом огонь торренты. Под знаком однорогой коровы () · Сын () · Байка () · На своей земле () · Маэстро с ниточкой () Советские фильмы о целине. О фильме: Скачать: adarpeclae.tk?t= КАК СТАТЬ МУЖЧИНОЙ: ПОД ЗНАКОМ ОДНОРОГОЙ КОРОВЫ ( г, реж.

Он с такой яростью подцепил ее на рога и отбросил в сторону, что. И тогда под жалкое лопотание хозяина он овладел своей возлюбленной буйволицей. И был ливень неба, и был ливень любви, а потом могучая страсть улеглась, и они, омытые обоими ливнями, спокойно паслись рядом и рвали траву, омытую тем же ливнем. А через три дня глупый хозяин, решив, что Широколобый будет именно так всегда овладевать его буйволицей и тем самым введет его в неисчислимые расходы, продал ее в соседнее село.

И теперь она исчезла навсегда, и Широколобый не знал, куда она делась. Горе его было так велико, что была замечено Богом, и Бог, в знак сочувствия. И худшего времени Широколобый не. Грузовик мчался и мчался по шоссе в сторону Мухуса. Августовское солнце припекало все горячее. Дорога продолжала исправно вонять, и только спасительные струйки морского воздуха, время от времени влетавшие в ноздри, успокаивали душу.

Встречные машины проносили встречную вонь. От жары Широколобый перестал думать о буйволицах и стал вспоминать о всех водах, которые ему удалось перепробовать в жизни, поблаженствовать в. Конечно, лучшим воспоминанием было море, но и всякая другая вода в летний день хороша. Чем хороши болотистые воды, расположенные пониже Чегема? Не успеешь разлечься, как дюжина черепах так и наползает на тебя, так и копошится на твоей шкуре, так и почесывает.

И дно мягкое, мягкое. Ил толщиной с буйволиную ногу. Но вода, пожалуй, слишком теплая, заласкивает. Приятно, но после нее чересчур расслабляешься, млеешь. Вода не слишком теплая и не слишком холодная. Черепах, конечно, гораздо меньше, но зато вороны, если поблизости нет человека, отковыряют своими точными клювами из твоей головы и спины много вредных клещей.

Надо честно сказать - всем хороша чегемская запруда - но дно слишком каменистое. Такого нежного ила, как внизу. Чего нет, того. Нельзя же хвалить свое только потому, что оно. На вид красивые - ничего не скажешь. Но вода слишком холодная.

Эти озерца - самая удивительная загадка природы. Ведь альпийские луга гораздо ближе к солнцу, чем остальные места земли, а вода почему-то не успевает прогреться. Так что слишком долго в ней не улежишь. Но зато чем хороша эта бодрящая вода? Аппетит после нее невероятный! Вылезаешь из озерца на луг и начинаешь есть траву. И вкуснее травы в мире. Она до того вкусная, что даже потом, когда жуешь жвачку, по ее аромату понимаешь, что это жвачка из альпийской травы.

Иногда ночью, особенно в первые дни после перегона стада в горы, забываешься, думаешь, что ты еще в Чегеме, но вырыгнул в рот жвачку и сразу понимаешь, нет, ты на альпийских лугах. Широколобый вместе с другими буйволами несколько раз спускался к быстрой, текучей воде Кодера и в ней прохлаждался. Это совсем особое дело! Эта сильная вода омывает тебя, тащит, но ты держишься на ногах, потому что ты буйвол и тебя никто не может тащить насильно.

И что интересно на Кодере - ни одна муха не подлетит, когда ты в реке! Они с кубышками особой пустотелой тыквы, подвязанными к поясам, чтобы не утонуть, подплывают к тебе, садятся на тебя верхом, галдят, брызгаются, смеются. С мухами не сравнишь. А вода мощная, хочет сбить тебя с ног и потащить, но ты держишься и сам чувствуешь свою мощь.

Приятно перемогучить могучий поток. Воспоминания о водах так взбодрили Широколобого, что он, несмотря на вонь дороги, снова перекинулся на любимых буйволиц. Следующую буйволицу он любил около двух лет. И он думал, что это навсегда, на всю жизнь, но никто не знает, что ждет его впереди.

От этой буйволицы у него был буйволенок, и они так любили друг друга, что чегемцы нередко посмеивались надэтим. Почему люди, заметив, что животные любят друг друга, начинают подсмеиваться? Наверное, от зависти, Широколобый всегда ел траву рядом с ней и рядом с ней лежал в запруде, конечно, приучив ее к самому мягкому ложу. Да если говорить правду, ее даже и приучать не пришлось. Она, зная, что находится под защитой Широколобого, сама плюхнулась туда; И если, когда она приходила с Широколобым, место было занято, она ждала некоторое время, а потом оглядывалась на Широколобого, чтобы он навел порядок.

Широколобому забавно было следить за каким-нибудь буйволом-ленивцем, занявшим ложе его возлюбленной и делающим вид, что ничего вокруг не замечает, а только лежит себе в полудреме и жует жвачку. Он спокойно ждал, зная, что у самого ленивого буйвола рано или поздно должна проснуться совесть. И конечно, в конце концов просыпалась. Ленивец вдруг оглядывал их, стоящих на берегу, делал вид, что удивлен тому, что они стоят над водой, а в воду не входят, а потом как бы догадавшись: Хотя Широколобый любил эту новую буйволицу, а все-таки он ей не открыл, что вкуснее всего в Чегеме чесаться о Молельный Орех.

Пусть Молельный Орех останется чесальней первой любви. Теперь он иногда сам приходил сюда почесать свою шкуру, погружаясь в сладкие и грустные воспоминания. Теперешнюю свою любимую буйволицу Широколобый всегда провожал до дому, стоял рядом с ней на скотном дворе, пока ее доили, а потом возвращался в колхозное стадо. И чегемцы иногда приходили посмотреть по вечерам на Широколобого, забравшегося на скотный двор, где жила его любимая буйволица. Они объясняли чужакам, что это, мол, буйвол по кличке Широколобый, что он не принадлежит этому хозяину, а принадлежит колхозу, но исключительно ради буйволицы каждый вечер приходит.

скачать фильм под знаком однорогой коровы

И люди дивились такой привязанности буйвола к буйволице не только во время осеннего гона, а круглый год. Но все это кончилось так нелепо, так нехорошо. Однажды хозяин доил буйволицу как обычно отгоняя буйволенка хворостинкой. А буйволенок нетерпеливо ожидал, когда хозяин, кончив доить, даст ему дососать остатки молока. Широколобый стоял возле буйволицы, и вдруг она потянулась к нему, чтобы положить свою голову ему на шею, да так неловко, что задней ногой опрокинула подойник, полный молока.

Широколобый никогда бы не подумал, что хозяин этой буйволицы такой жадный. Он схватил палку и стал изо всех сил бить его и гнать со скотного двора. И это было так обидно. Ему казалось, что его принимают на этом скотном дворе как члена семьи. Широколобый растерялся не от боли, а от этого позорища. Широколобый уходил со скотного двора быстрыми шагами. А хозяин поспевал за ним и бил его палкой и кричал нехорошие слова.

Конечно, Широколобый мог побежать, но бежать было стыдно, а от того, что он не бежал, само позорище длилось гораздо дольше. Конечно, и его любимая буйволица все это видела, и его буйволенок, бедняга, притих и прижался к матери, и две коровы все это видели, и глупые козы удивленно смотрели, и даже две свиньи - смрад позорища, - которым хозяйка как раз налила пойла в корыто, не поленились задрать морды, но при этом не переставая чавкать, смотрели на. И только лошадь, благородное существо, увидев такое, грустно отвернула свою длинную шею.

Никогда в жизни Широколобый не испытал такого унижения. Почему, почему он этого плюгавого мерзавца не поднял на рога и не перебросил за спину?!

Он в первое мгновение подумал, что буйволица, конечно, немного виновата. Он даже хотел, чтобы гнев хозяина пал на него, на Широколобого. Ну, стукнул бы его пару раз палкой, но нельзя же было так издеваться?! Скотный двор был длиной шагов в сто, и, пока он переходил его, хозяин бил и бил и кричал какие-то злобные слова. Наконец даже палка, как показалось Широколобому, сломалась от стыда. Могла бы сломаться и пораньше. Всю эту ночь Широколобый не спал.

Ему было стыдно вспоминать, что он чувствовал себя на этом скотном дворе, как в родной семье. Этот злобный дурак, так унизивший его из-за подойника молока, даже не мог сообразить, что, если бы его буйволица не забеременела от Широколобого, он вообще никакого молока не имел бы!

Теперь Широколобый знал, что рано или поздно он подымет его на рога. Он только не понимал, как теперь ему быть с любимой буйволицей. Конечно, провожать ее на скотный двор он уже никогда не. Но как теперь к ней подходить? На следующий день они паслись в одном стаде, и он не подходил к ней, и она несколько раз, подымая голову, смотрела в его сторону, но он делал вид, что не замечает ее взгляда. Наконец, она оказалась поблизости и опять, подняв голову, посмотрела на него, и он ясно прочел в ее взгляде: И он одеревенел от возмущения.

Это подлое "нас" он ей никогда не мог простить. Значит, душой она с. Он придумал еще один способ возмездия. Теперь он не только не подходил к ней, но и во время осеннего гона, когда один молодой буйвол, по глупости не понимавший что к чему, попытался ею овладеть, Широколобый отбросил его ударами рогов и погнался за.

Он заставил его дважды обежать котловину Сабида, пока тот не перебежал ручей и не скрылся в лесу. Два года буйволица оставалась яловой, и хозяин, не понимая в чем дело дороговато ему обошелся тот подойник молокав конце концов Продал буйволицу в соседнее село. Однако Широколобый никогда не забывал, что хозяина его бывшей буйволицы предстоит поднять на рога.

Под знаком однорогой коровы

И наконец еще через два года попался. В тот день Широколобый пасся возле верхнечегемской дороги и увидел хозяина своей бывшей буйволицы, проезжавшего на лошади в сторону правления колхоза. Такой случай мог не повториться. И он погнался за всадником. То ли лошадь услышала приближающийся топот, то ли, как думал Широколобый, его яростная мысль о возмездии передалась оскорбителю, лошадь понеслась галопом.

Но Широколобый уже набрал свою предельную скорость и неотвратимо догонял всадника. Всадник верещал и, то и дело оглядываясь, наяривал лошадь камчой.

Но он уже был обречен. Широколобый догнал его возле усадьбы Большого Дома. Он поддел рогами брюхо лошади и хотел зашвырнуть ее за спину вместе с всадником, но уже вздыбленный в воздухе всадник как-то соскользнул и, перелетев через плетень, шмякнулся в мягкую пахоту кукурузного поля.

Человек вскочил и с криком, который хорошо слышали в Большом Доме: Лошадь некоторое время подрыгала ногами, а потом перевернулась на бок и притихла. Седло сползло, одна подпруга оборвалась, и вид у нее был жалкий. Двойной трусливый побег хозяина, сначала по верхнечегемской дороге, а потом по кукурузнику, полностью утолил душу Широколобого.

Хозяин буйволицы, конечно, был трус. Широколобый всегда подозревал, что жестокость - это храбрость трусов. И теперь ему стало стыдно перед лошадью, беспомощно лежащей в кукурузнике. Он вспомнил, что из всех животных в тот проклятый вечер только одна лошадь не захотела видеть, как его оскорбляют. И вдруг лошадь перевалилась на живот, встала на ноги и начала есть кукурузу, громко хрустя челюстями.

Ешь, ешь вкусную кукурузу, думал Широколобый, ты заслужила. Однако лошадь недолго ела кукурузные стебли, вскоре раздался голос человека, идущего через поле, и Широколобый вернулся в стадо. Оказывается, всадник при падении вывихнул руку. В тот же день он пожаловался председателю колхоза, что Широколобый взбесился и теперь опасен для жизни людей.

Правление колхоза уже было решило сдать Широколобого на заготовку мяса, но тут к председателю в кабинет вошел бригадир Кязым. Он уже знал, что несчастный случай произошел возле его дома. Оказывается, Кязым пришел домой, как только его покинул враг Широколобого. Узнав от домашних о том, что здесь произошло, он привел лошадь к себе во двор, переседлал ее и приехал на ней в правление колхоза. Ты ведь сам держал буйволов? Считай, что ты легко отделался.

Было решено, что если Широколобый еще раз нападет на человека, сдать его на бойню в счет мясопоставок. Так в первый раз Кязым спас его от смерти, о чем Широколобый, конечно, не ведал. Время от времени удивляясь не столько вони шоссейной дороги, сколько длине этой вони, Широколобый лежал в кузове мчащейся машины.

В Чегеме и во многих местах Широколобый не раз встречался с вонью.

скачать фильм под знаком однорогой коровы

Но там вонь никогда не бывала такой длинной. Сонливый Крепыш, просыпаясь и начиная двигаться, порядочно вонял. Но это была короткая вонь. Прошел и не слышно.

Когда Сонливый Крепыш спал, он почти не издавал вони. Воняла кузня, но это была короткая вонь. Вонял табачный сарай, когда сушили табак. Ну и свиньи, конечно, воняли. Свинья - это маленькая ходячая вонь. Но и она - прошла и не слышно. Но чтобы в мире была такая длинная вонь, когда едешь, едешь по ней, а она не кончается, такого он не.

А что, если он попал на такую землю, у которой вонять - такое же природное свойство, как у травы пахнуть травой? Нет, нет, подумал он, мы приедем в деревню, и там все будет, как раньше, земля будет пахнуть землей, а трава травой. Однако здорово расплодились Сонливые Крепыши, если его так долго везут в деревню, где их еще. И вдруг Широколобый замер от предчувствия невозможного счастья.

А что, если его первая любовь, его коричневая буйволица жива и обитает именно в этой деревне? Конечно, она уже не та двухлетняя буйволица, так ведь и он порядочно постарел. Но ведь он теперь столько знает о жизни, о людях, о буйволицах. Он будет так ею дорожить. Ведь он теперь знает, как никто, какая это редкость среди буйволиц - верная душа, настоящая подруга. И у них еще будет буйволенок, ведь они еще не очень старые буйволы. Ах, если б она оказалась там, но лучше не пытать судьбу, не думать об.

Подумав о новой деревне, где ему придется пахать, Широколобый почувствовал, что он сильно соскучился по этому занятию. Когда Сонливый Крепыш затарахтел по чегемским полям, он сказал себе: И он, конечно, не умер. Но он любил пахать. Из трех дел, которые он делал для людей - пахать, волочить бревна, перевозить грузы на арбе, по-настоящему он любил только пахать. Выволакивать бревна из лесу иногда любил, а иногда.

И любил выволакивать именно тогда, когда бревна не поддавались от сопротивления рыхлой земли или от слишком крутого подъема, когда приходилось передними ногами становиться на колени и доволакивать бревна до плоского места. Он любил это дело, когда его подымал азарт, когда он сам удивлялся нешуточности своих сил и по возгласам людей чувствовал, что и они изумлены. А ходить под арбой он никогда не любил. Это была тупая, однообразная работа. Это ровное и легкое выворачивание жирной земли, оно так сладило душу, потому что ему, буйволу, передавалось состояние пахаря.

А человек, идущий за плугом, всегда чувствовал, что он делает правильное, главное дело жизни. Он отворачивал пласт земли, как отворачивают одеяло, чтобы положить под него малютку зерно. Широколобый чувствовал, что пахарь, выворачивая землю пласт за пластом, ласкает и ласкает ее остриём лемеха, готовит ее к приятию семени и сам причастен к великой тайне ее будущей беременности. И как бы он ни покрикивал на поворотах, как бы ни уставал после этой работы, он уносил с поля эту великую тайну, когда он распахивал ее лоно и крепко вминался босыми ногами в ее сырое, плодоносное тело.

И Широколобый чувствовал себя счастливым соучастником этой тайны. С тех пор как начали пахать на Сонливом Тупице, с пашущим, как заметил Широколобый, ничего такого не происходит.

Пашущий всегда соскакивает с трактора крикливым, бесплодно измотанным. И Широколобый знал, что по законам самой природы грешно и вредно оплодотворять землю, не притрагиваясь к.

Земля должна чувствовать и помнить ноги того, от которого она забеременеет. И хороший чегемский крестьянин всегда нахал босым. Широколобый был уверен, что это искусственное осеменение земли, когда во время зачатия пахарь и земля не соприкасаются, не кончится добром. Земля-то молчала, но попусту взвинченный, воспаленный тракторист что-то чувствовал.

Он даже на взгляд Широколобого, слишком грубо обращался с Сонливым Крепышом, срывал на нем свою смутную злобу. Но ведь сам по себе Сонливый Крепыш ни в чем не виноват, он был ошибочно приручен какими-то заблуждающимися людьми. Сейчас он вспомнил, как первый раз в жизни опахивал кукурузу. До этого чегемцы кукурузу мотыжили, как мотыжили табак и все, что растет па огородах. Бригадир Кязым первым в Чегеме догадался, что кукурузу можно не мотыжить, а опахивать, только надо сеять ее рядами.

Чегемцы не верили, они просто смеялись над тем, что можно буйвола или быка заставить опахивать рослую кукурузу, а животные не будут ее трогать. Когда Кязым впряг в плуг Широколобого и ввел его в поле, десяток чегемцев с шутками и прибаутками, примостившись у плетня, смотрели, что.

Широколобому самому было смешно. Как это можно пройти мимо рослой, нежной, вкусной кукурузы и не откусить ее стебель? Оказывается, как-то неловко опахивать кукурузу и одновременно объедать.

скачать фильм под знаком однорогой коровы

Вот и получается, что идешь между рядами зеленых стеблей и некоторые из них так соблазнительно мажутся о твое тело, а ты идешь себе и только опахиваешь их корни. Чтобы схватить кукурузный стебель, хоть на мгновение надо остановиться, но останавливаться нельзя, потому что ты пашешь, да и человек. С тех пор, как заметил Широколобый, многие кукурузные поля Чегема перестали мотыжить и начали сеять кукурузу не вразброс, как раньше, а рядами и опахивали ее буйволами и быками.

Правда, туповатые быки не всегда чувствовали всю сложность своего неудобного положения и порой на ходу хватали кукурузные стебли. За это им рты подвязывали веревками, что довольно позорно, если разобраться. Смолоду Широколобый, что скрывать, любил поозорничать на кукурузных полях. При его силе, конечно, никакая ограда не могла его удержать. Но так вкусно бывало похрустеть сахаристыми стеблями кукурузы, что как-то забывалась предстоящая палка.

Прогнать их бывало как-то неудобно, потому что и сам ведь незаконно вломился в поле. В конце концов ему приделали к голове омерзительную деревяшку, чтобы он ничего не мог видеть, кроме травы под ногами.

Теперь он не видел не только кукурузное поле, но и неба, и луга, и деревьев, и запруды. Дня три Широколобый терпел, а потом разъярился и стал биться головой о землю и бился до тех пор, пока не расколошматил деревяшку. И он снова увидел огромный, прекрасный, многоцветный мир. И больше он никогда не проламывал оград, но больше ему на лоб не нацепляли этой мерзкой деревяшки, этой тюрьмы для глаз. Машина остановилась перед закусочной, и шофер с Бардушей зашли перекусить. Когда машина остановилась, вонь от неожиданности ушла вперед, но через мгновенье вернулась и улеглась рядом с машиной, как верная свинья.

Широколобый все так же старался выцеживать из воздуха запах моря. Оно было где-то недалеко и пробивалось сквозь вонь, как надежда. Сейчас Широколобый вспомнил историю - своей третьей любви. Неожиданно в чегемском стаде появилась новая буйволица. И она сразу же понравилась Широколобому и еще одному буйволу.

Широколобый уважал этого буйвола за силу и храбрость. В ту весеннюю ночь, когда стая обнаглевших от голода волков пыталась зарезать буйволенка и все буйволы стали кругом, охраняя буйволят. Но он мужественно отражал нападения волков, хотя ему не удалось ни одного из них убить.

Просто он не владел искусством подсечки. Он старался волка прямо проткнуть своими рогами, по тот всегда в таких случаях успевал отпрянуть. Другое дело - подсек и подбросил, на лету рвя ему внутренности! Но повода не. И тут появилась эта буйволица. Широколобый заметил, что она ему понравилась, Но когда Широколобый подошел к ней и положил ей на шею голову, а потом стал пастись рядом с ней, тот признал их парой и не стал больше к ней подходить.

И так длилось три недели, и Широколобый думал, что все решено. В тот день его отправили в лес таскать бревна, и он, проработав до полудня, пришел на выгон и увидел, что буйволов. Он пришел туда и увидел такую картину.

Рядом с его буйволицей лежал этот буйвол и как ни в чем не бывало жевал жвачку, равнодушно поглядывая на берег, где стоял Широколобый.

Они лежали так тесно, что хвост этого буйвола, время от времени высовываясь из воды и шлепая свою спину, на ходу как бы случайно притрагивался к спине его буйволицы. Это видеть было неприятно, но еще терпимо. И вдруг черепаха, сидевшая на спине его буйволицы, сползла с нее и влезла на спину этого буйвола.

Широколобый в порыве ревности, чему способствовала его уверенность, что мысли можно передавать на расстоянии, решил, что его буйволица подарила черепаху этому буйволу. Горестно взревев про себя: Этот буйвол понял, что предстоит битва, и был к ней готов. У противника было даже некоторое преимущество, все-таки Широколобый с утра работал, пока тот прохлаждался в запруде рядом с его буйволицей.

Они разошлись и побежали друг на друга. Как выстрел щелкнули столкнувшиеся рога. Упершись друг в друга рогами, они стояли, покачиваясь, сдвигаясь с места, чтобы найти лучшую опору для толчка, но никто ничего не мог сде- лать. Рога так натерлись, что черепу было горячо у основания рогов.

Не сумев перебороть друг друга с первого столкновения, они снова разошлись. И Широколобый уже остановился, чтобы бежать на противника, но тот еще отходил, удлиняя разгон. Тогда Широколобый решил, что это несправедливо, и сам удлинил свой разгон.

Противник, на этот раз остановившись раньше Широколобого и увидев, что тот продолжает удлинять разгон, сам еще раз отошел. И теперь они стояли метрах в пятидесяти друг от друга, высматривая друг друга, нацеливаясь и выжидая. Широколобый ринулся, и противник, дрогнув, поспешил навстречу, боясь, что Широколобый пробежит большее расстояние и от этого наберет большую скорость.

И рога в наклоне щелкнули друг о друга как выстрел, и сразу же запахло костяным дымом. Уткнувшись друг в друга, они давили с такой неимоверной силой, что передние копыта Широколобого и его противника по бабки ушли в травянистую землю. И они надолго так замерли, едва-едва двигая рогами, и опять запахло костяным дымом, и жар рогов у основания горячил лоб.

Задача состояла в том, чтобы силой давления рогов свернуть шею противнику и тогда от боли он вынужден будет сам повернуть вслед за шеей, и тогда остается только гнать и гнать побежденного противника. Но на этот раз ничего не вышло.

И они снова далеко разошлись и, тяжело дыша, издали поглядывали друг на друга, стараясь не прозевать мгновенье, когда противник ринется. И тут Широколобому пришла в голову боевая хитрость. Надо дождаться, чтобы первым на него побежал противник, а потом чуть-чуть, незаметно для глаз, свернув свое направление, всю силу удара сосредоточить не на обоих рогах противника, а на его левом роге. И тогда, может быть, его шея не выдержит, и он вслед за ней повернет свое огромное туловище.

Широколобый чуть выждал, мысленно поймал основанием своего правого рога середину левого рога противника и с горестной яростью припомнив про себя: И они снова столкнулись. Но на этот раз раздалось не щелканье, а короткий сухой треск. Левый рог противника обломился и рухнул на землю!

Это было так неожиданно, что тот растерялся и побежал. Широколобый, чувствуя, что случилось ужасное, неправильное, непоправимое, все-таки сгоряча побежал за ним и несколько раз боднул его на ходу, пока тот не вломился в заколюченный лес. Широколобый хотел победить и своей победой осрамить противника. Но не до такой степени. Он даже не знал, что у буйвола может сломаться рог. Он много раз встречал однорогих коров, иногда быков, но однорогих буйволов. Он не хотел так унизить своего противника.

Как же ему теперь жить с одним рогом? Это все равно, что усатому чегемцу жить с одним усом. Широколобый давно заметил, что если уж чегемец носит усы, то они всегда парные, как рога. В довершение несчастья по выгону прошел пастух с козами и собакой.

Собака, почуяв рог, подбежала к нему без всякого почтения, как будто это была дохлая ворона. Ухватившись зубами за обломанный край, она его зачем-то поволокла за собой, хотя ясно, что буйволиный рог не только собака, даже медведь не сумеет разгрызть.

Конечно, можно было погнаться за ней и отнять у нее рог, но собака такая мелкая - унизительно гнаться за. А возлюбленная буйволица, подняв голову, смотрела на него, ожидая, что он подойдет к. И он не подходил. И она начала пастись, время от времени удивленно подымая голову и как бы спрашивая: Разве ты не победил? Ее тупость раздражала Широколобого, и он к ней в тот день так и не подошел.

Он к ней не подошел и на следующий день, хотя она много раз подымала голову и смотрела в его сторону. Эта дура никак не могла понять, что ему жалко своего вчерашнего противника, который теперь скорбно пасется в стороне и из головы его торчит безобразный обломок. Так кончилась любовь Широколобого.

Он к этой буйволице больше никогда не подходил и никогда рядом с ней не ложился в запруде. Пострадавший буйвол тоже к ней никогда не подходил. А когда пришло время осеннего гона, она досталась низкорослому замухрышке, которого издали можно было принять за черного быка и притом не очень крупного.

Шофер и пастух Бардуша вышли из закусочной. Бардуша, став на подножку, дотянулся до Широколобого и погладил его по шее.

И Широколобый по дыханию его понял, что он выпил, а по голосу его понял, что он жалеет. Вонь, от неожиданности на мгновенье отстав от него, быстро догнала и распласталась рядом в воздухе. Но и море было где-то близко, и запах свободы иногда доходил до ноздрей Широколобого. Сейчас он вспомнил далекий день на альпийских лугах. Тогда стадо из буйволов и коров вышло на чудесный склон с разновкусицей жирных и сочных трав. И они поедали и поедали эту траву, постепенно подымаясь, и трава делалась все лучше и.

Рядом с ним паслась буйволица с уже довольно рослым буйволенком. Теперь Широколобый не любил ни одной из буйволиц в чегемском стаде, а когда приходило время гона, он, как и остальные буйволы, делал. С тех пор как он разлюбил, буйволицы стали похожи друг на друга, как люди. А когда он любил, он не только всех буйволиц, но и всех остальных животных, даже если они были одной масти, хорошо отличал. А сейчас, поглядывая на буйволицу с буйволенком, не отстававших от него, он никак не мог припомнить, был он именно с этой буйволицей во время осеннего гона или с какой дру- гой?

Все-таки два года прошло с тех пор. И, словно подслушав его мысли, из-за бугра вышел медведь и не спеша заковылял в сторону буйволенка, как будто был уверен, что Широколобый не станет его защищать, раз у него такие сомнения.

Широколобый пришел в поистине благородную ярость. Уже по привычке горестно взревев про себя: Медведь заревел, изо рта у него вырвались клубы вони, он попытался лапами достать до шеи Широколобого и в самом деле, как граблями, мазанул его своими страшными когтями. Но сами лапы были настолько ослаблены давящей силой Широколобого, что глубоко вкогтиться ему в шею он не смог. Изо рта у него выходила пена и вонь, но он почему-то не умирал.

Широколобый не прободал его, а только с неимоверной силой втиснул в склон. Долгое время он держал его так, и стоны медведя стали слабеть, но вонь не унималась.

Тогда Широколобый решил разогнаться, проткнуть его рогами и перекинуть через. Только он отпятился, как медведь вдруг замертво свалился и, безжизненно подскакивая на неровностях склона, покатился. Широколобый следил за ним глазами, удивляясь, что медведь так неожиданно сдох, хотя в нем еще оставалось много вони.

И вдруг в самом конце склона дохлое тело медведя остановилось, бесчестно ожило, отряхнулось и как ни в чем не бывало закосолапило в чащобу. Широколобый был так возбужден всем случившимся, что еще часа два яростно дышал, и воздух с шипеньем выходил из. И тут вдруг появился пастух Бардуша с дровами на плече.

Он сбросил свою ношу и стал подходить к Широколобому. Но Широколобый был в такой ярости, что даже его не хотел к себе подпускать. Почему он забыл про стадо?

  • Что не так, в этом изображении?
  • Пилпани, Леван Галактионович
  • Сос Саркисян

А что было бы с буйволенком, не окажись рядом Широколобого? Конечно, потом он его подпустил к себе, и пастух внимательно ощупал раны на его шее. Пастух всегда угощал стадо солью, взбадривал его криками. Широколобый, конечно, ничего не боялся, но некоторые буйволицы и все коровы такие робкие, что им приятно, кушая альпийскую траву, слышать человеческий голос. Мало ли что, если человек подает голос, зверь не подойдет. Однажды Широколобый заболел на альпийских лугах.

Он съел ядовитой травы. Несколько дней он пролежал у пастушеского балагана. И тогда Бардуша каждый день приносил ему вязанку веток со свежими, вкусными листьями, и он ел лежа, потому что встать не было сил. Бардуша выносил ему каждое утро и каждый вечер из балагана огромный котел лекарственного чая.

И Широколобый лежа выпивал. На альпийских лугах жить прекрасно. Нигде в мире нет такой вкусной, многообразной и жирной травы. И, если даже случайно потащат в рот. Но после сильного града растения леденеют, и язык ошибается. Так и случилось с Широколобым, но он был сильным от природы, и Бардуша спас.

Широколобый не знал, что старший пастух уже предложил его прирезать, но Бардуша взялся его вылечить и в конце концов отпоил его своим лекарственным чаем.

И Широколобый никогда не забывал, как далеко приходилось идти Бардуше за этими вязанками веток со свежими вкусными листьями, которые он ел лежа. Машина притормозила у ворот бойни. Ворота распахнулись, грузовик медленно завернул и въехал во двор. Здесь он опять развернулся и задним ходом подошел поближе к весам, на которых взвешивали принятых животных.

Как только грузовик въехал во двор бойни, Широколобый почуял, что вонь дороги исчезла и появился запах крови. Оказывается, долгая вонь кончается кровью, подумал.

Да, это был запах крови. Широколобый его хорошо знал, потому что видел кровь животных, разорванных хищниками, и видел кровь хищников, разорванных его рогами. Но вместе с этим запахом крови усилился запах моря, потому что бойня расположена над морем. И с какой-то странной тревогой Широколобый ощущал, как в него входят два соленых запаха, запах крови и запах свободы.

СКАЧАТЬ ДЕТСКИЕ ФИЛЬМЫ ВРЕМЁН СССР НА П

Но он еще ничего не мог понять. Спереди раздавался какой-то беспрерывный неприятный грохот, и из этого неприятного грохота время от времени вываливался еще более неприятный костяной стук. Широколобый ясно понимал, что они еще не приехали в деревню. Потому что между деревней и воняющей дорогой должна быть дорога, которая не воняет. Так было, когда они выехали из Чегема. Был большой кусок невоняющей дороги. Значит, перед новой деревней кусок невоняющей дороги должен повториться.

Раз его нет, значит, они еще не в деревне. Но тут Бардуша влез в кузов и стал развязывать веревки, которыми были спутаны его ноги.

Широколобый как-то растерялся, поняв, что раз снимают веревки, значит, они куда-то приехали, где ему надо будет сходить. Пастух отбросил снятые веревки и легонько потрепал его по шее.

И Широколобому это сейчас было очень приятно. Его тревожил этот запах крови и этот чуждый грохот машин, из которого время от времени выпадал костяной стук, мучительно напоминающий что-то знакомое. Здесь было страшно, но рядом с ним был пастух Бардуша, и, значит, разумная сила человека его оберегает, а ему следует только подчиняться. Теперь Бардуша более требовательно похлопал его по шее, и это значило, что надо встать. Широколобый поднялся, с трудом передвигая затекшими ногами. Бардуша открыл задний борт, работник бойни приладил мостки, и Широколобый, поощряемый добрыми похлопываниями пастушеской ладони, спустился.

Для удобства взвешивания площадка весов была расположена на уровне земли и до того нскопычена ногами многочисленных животных, что по виду не отличалась от окружающей земли.

Широколобый подумал, что это обыкновенная земля, но, когда стал на площадку весов, почувствовал, что она таит в себе неприятную неустойчивость. Но он решил терпеть, раз это надо пастуху. И вдруг в голове у него смешалось все, что он думал о Широколобом: Он рог сломал в драке другому буйволу.

Он почувствовал, что слова его прозвучали неубедительно. Может быть, весовщик даже не знает, что живая природа ничего крепче буйволиных рогов не создавала. Но весовщик почувствовал какой-то излишний напор в словах этого деревенщины и решил на всякий случай не давать ему выхода.

Он повернулся, не оглядываясь, дошел до своего грузовика и сел в кабину, крепко хлопнув дверцей. В это время в ворота бойни въезжала машина с партией коров. Два грузовика осторожно разъехались, и чегемская машина, выехав на шоссе, свернула направо и, набирая скорость, двинулась в сторону Чегема. Все еще стоя на площадке весов, чувствуя свой могучей тяжестью ее колеблющуюся поверхность, Широколобый понял, что это мост.

Такое ощущение всегда вызывали мосты. Но где река и куда ведет этот мост? Открыв ворота узкого дощатого коридора, работник бойни загнал туда Широколобого. Широколобый увидел перед собой десятка два коров, которые стояли, плотно прижавшись друг к другу, то и дело вздрагивая и вытягивая головы.

Взглянув на выражение их глаз, он вспомнил, что такое же выражение глаз он встречал у животных в лесу, когда они чувствуют близость хищника или им кажется, что хищник близок. В ноздри ударил густой запах крови, но запах моря доносился с прежней силой. Из этого он понял, что, войдя в этот узкий коридор, он приблизился к невидимой крови, но не удалился от моря. И снова сквозь грохот каких-то машин Широколобый услышал неприятный костяной стук, теперь гораздо более отчетливо вываливающийся из этого грохота.

Грохот машин был бессмысленный, потому что мертвый. Костяной стук имел смысл, потому что был живой и означал живую боль. Теперь он вспомнил, где и когда он слышал этот костяной стук. Как-то зимой они всем стадом проходили по обледенелому мосту, и одна буйволица поскользнулась и с таким вот костяным стуком рухнула на мост.

И теперь, помимо его воли, что-то страшное вырисовывалось в сознании: Так оно и было на самом деле. Несколько коров впускали в первый отсек. Работник бойни подносил к губам животного ручку с металлическим наконечником, включал ток, и животное, оглушенное электрическим разрядом, падало на деревянный помост.

Тут ему перерезали глотку, подцепляли на крюк, который тащил его через весь цех, где рабочие как на конвейере поочередно обрабатывали тушу. Он смотрел на меня, согнувшегося под тяжестью рюкзака, и свернул на тропу, которая вела не прямо в гору, а куда-то вбок, постепенно поднимаясь к скалам, темневшим на фоне неба. Долгое время мы шли молча. Даже Юрий, привыкший к красотам гор, был охвачен чувством молчаливого восторга. Солнце поднялось над хребтом и заливало своими лучами весь склон, по которому мы поднимались.

Я остановился и вытер пот, выступивший у меня на лбу. Юрий снисходительно посмотрел на меня и бросил: Сейчас жарко, а ночью наверху закоченеешь. Он поправил ремень своего огромного рюкзака и не без нотки самодовольства добавил: Своеобразная забота Юрия о нашей маленький киноэкспедиции давала себя знать на каждом шагу. Я несколько раз собирался начать съемку, но Юрий каждый раз старался меня отговорить. Вон там, повыше, картина будет — так уж это действительно… Леса пойдут. Ему все казалось, что я растрачу пленку на объекты, с его точки зрения не заслуживающие внимания, а когда мы попадем в мир настоящих красот, ее останется мало.

В полдень мы сделали привал в лесу, действительно, очень живописном. После отдыха я, оставив все вещи в нашем временном лагере и вооружившись только камерой, пошел побродить по окрестностям. Юрий вызвался меня сопровождать из опасения, как он сказал, чтобы я не заблудился. Но я видел, что ему не терпелось посмотреть своими глазами, как я буду снимать.

Я заснял несколько кадров. Юрий ревниво следил за тем, как я закладывал кассету. Ручная советская кинокамера последнего выпуска, которой снабдил меня институт, вызвала у него восхищение.

Особенно он похвалил счетчик израсходованной пленки. Мы вышли на открытое место. В отличие от степных зверьков, хорошо мне знакомых, он очень ловко вскарабкивался в гору. Наверху, может быть, архаров встретим.

Очутившись на вершине холма, я огляделся. Сурка не было, но было нечто другое, не менее интересное. На большом лугу, покрытом пышной растительностью, стоял серый вытянутый в длину дом, он был двухэтажный и чем-то удивительно напомнил мне кузов гигантского автобуса. Присмотревшись, я понял, чем вызывалось такое впечатление: Здание было очень солидной постройки, судя по внешнему виду — из бетона. Из невысокой трубы поднимался дымок. Девушка с полотенцем в руках шла к ручью, на берегу которого стоял диковинный дом.

Сдавленный возглас послышался за моей спиной. Юрий, запыхавшийся от быстрой ходьбы, с изумлением смотрел на открывающуюся с холма картину. Полагаю, нам не откажут в ночлеге. А пока мы его заснимем. До дома было с полкилометра, и я снял его через телеобъектив. Юрий растерянно смотрел на дом, качал головой и бормотал что-то себе под нос. Мне удалось заснять горного сурка, хотя и пришлось просидеть часа два в засаде, наблюдая из-за укрытия этих забавных грызунов. Весь день в воздухе было слышно жужжание моторов, но самих самолетов за деревьями и скалами не было.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы спустились в лес, где были оставлены наши вещи. Мы согрели чаю и напились у костра. Затем Юрий тщательно загасил угли, мы взвалили на плечи рюкзаки и стали подниматься к лугу. Взобравшись наверх, мы остановились, разинув рты.

Косые лучи солнца освещали знакомый нам луг. Никакого дома не было в окрестностях. Не шел дымок из трубы, не стояла девушка с полотенцем на берегу ручья, не сидела желтенькая собачка на крыльце, как было в прошлый. Ничего не было, кроме ручья, лениво пробиравшегося среди густой травы.

Можно было подумать, что нам привиделся мираж! Юрий схватил бинокль и, приставив к глазам, водил им. Он передал мне бинокль. Неужели это был оптический обман?

Я читал про миражи в пустынях, но не слышал, чтобы подобные явления наблюдались в горах. Во всяком случае, если это так, то этот редкостный феномен запечатлен у меня на пленке! Хотя Юрий и считал восточный склон пологим, путь становился с каждым шагом все труднее. В одном месте нам попалась каменная осыпь. Мы лезли вверх по круче, а камни поддавались у нас под подошвами, приходили в движение и текли из-под ног каменными струями.

Взобравшись на осыпь, мы остановились перевести дух. Юрий, приложив ладонь козырьком ко лбу, посмотрел вниз и вдруг схватил меня за плечо. Я взглянул в том направлении, в котором указывала его рука, и увидел вчерашний луг. Отсюда, сверху, он был ясно различим. Я взял бинокль и увидел то, что давно различил зоркий глаз моего спутника. Моя теория оптической аберрации потерпела явный крах! Не я буду, если не раскрою эту загадку. Мы решили продолжать путь на плато Чибисова.

Тропа теперь шла по самому краю пропасти, а с другой стороны, как это часто бывает в горах, поднималась почти отвесная каменная стена. Узкая полочка, по которой мы пробирались, в некоторых местах была загромождена упавшими сверху камнями. Откровенно говоря, я чувствовал себя здесь, между облаками и пропастью, не очень уютно, хотя до того считал, что в спортивном отношениия человек достаточно тренированный. Невольно в голову приходила мысль о том, как по этой дороге а она самая удобная, как уверял Юрий будут доставлять материалы для высокогорной станции, которая будет все-таки наверное построена на плато Чибисова, хотя и не в тот день, который был назван мне профессором.

Юрий шел легко и уверенно, и мне очень скоро пере далось его спокойствие. В конце концов, если отвлечься от представления о пропасти слева, можно идти и по такой тропе так же, как мы ходим по половице в комнате: Скоро тропа кончилась, и мы стали подниматься по высохшему ложу ручья.

Это была ровная площадка с небольшим, еле заметным наклоном в одну сторону. Здесь росла трава, не такая высокая, как на нижнем лугу, где мы побывали вчера, но усеянная большим количеством цветов чудеснейших расцветок.

Однако не цветы привлекли наше внимание. Посредине плато, на самом удобном месте, стояло массивное бетонное здание в два этажа. Нетрудно было узнать в нем наше вчерашнее видение. Дымок, так же как и вчера, вился из трубы, девушка шла с полотенцем к дому, желтенькая собачка лежала на крыльце.

Юрий посмотрел на меня умоляющим взглядом. Он хотел убедиться, что и я вижу то же самое, что и. Построена точно в назначенный срок. Мне было очевидно, что раз существует настоящий, осязаемый дом и в нем есть люди, все прочее не замедлит разъясниться.

Я понял, почему профессор Чибисов звал меня именно к этому числу! Он хотел, чтобы я собственными глазами увидел то техническое чудо, которое позволило забросить целый дом вместе с обитателями за облака, минуя труднопроходимые горные дороги.

Мы направились к станции. Когда мы уже подходили к серому зданию, в воздухе послышался гул мотора и из-за вершины горы показался самолет. Это была тихоходная машина, из тех, что таскают на буксире планерные поезда.

И сейчас за самолетом тянулся трос. Но на другом конце его, вместо планерного поезда, был прицеплен — это выяснилось через несколько секунд — тот самый… дом, который мы всего несколько часов назад видели на нижнем лугу.

Серое, длинное, обтекаемое, сооружение, похожее на баржу, буксируемую небольшим катером, висело в воздухе на больших баллонах, которыми оно было обвязано. Самолет подтянул эту воздушную баржу к месту, обозначенному разложенными на траве белыми полотнищами, и отцепил трос.

Летающий дом еще до этого начал снижаться. Баллоны, окутывавшие его, уменьшались в объеме и сморщивались. Концы их волочились уже по земле. Из дома, стоявшего на плато, выбежали люди, подхватили канаты и стали подводить вновь прилетевший дом к предназначенному для него месту. Всем распоряжался человек в кожаной куртке и в желтых сапогах.

Причальная команда держала дом на привязи над местом, обозначенном колышками. Дом опускался на предназначенную для него площадку, входя выступами в нижней части в углубления, сделанные ранее в почве. Юрий принимал горячее участие в причаливании летающего дома.

Он бегал от одного конца здания к другому, хватался за канаты, тянул изо всех сил, суетился гораздо больше. Что касается меня, то я с увлечением занимался съемкой.

Дом уже прочно стоял в гнезде. По указаниям человека в кожаной куртке его соединяли наглухо с фундаментом, роль которого выполнял каменный костяк горы. Такой дом не сдвинут ветры, которые, по словам Юрия, свирепствуют здесь зимой и осенью! Начальник строительства инженер Егоров человек в кожаной куртке объяснил мне некоторые непонятные для меня вещи.

Сюда мы доставили станцию не только построенной, но и с полностью оборудованными лабораториями. Это удобнее было делать на месте, чем здесь в горах. Он поискал взглядом в траве, поднял с земли большой серый брусок правильной формы и подал его. Я расставил руки, готовясь принять этот груз, и заранее инстинктивно напружил мускулы.

Брусок подскочил в моих руках вверх. Он ничего не весил! Данный пенобетон — специальной марки, на девяносто пять процентов состоит из воздуха. Материал очень прочный, прекрасно сохраняет тепло и хорошо изолирует звук.

Мы отливали оба здания целиком в больших разборных формах. Я держал в руке воздушный невесомый кирпич и с любопытством рассматривал. С одного угла кирпич был обломан. Серая ноздреватая поверхность напоминала пемзу. Кирпичи предназначались для подгонки здания к фундаменту и были доставлены вместе с летающим домом. Начальнику строительства видимо понравилась моя любознательность и он с явным удовольствием отвечал на все мои расспросы.

Он показал мне кольца в стенах здания, к которым привязывались баллоны с водородом. Остановка на нижнем лугу была промежуточной. Здание посадили на песчаной полосе на берегу ручья, чтобы сменить баллоны. От завода, где дома были отлиты, они шли сюда на высоте двух тысяч метров. На промежуточной стоянке ставились дополнительные баллоны, которые давали возможность поднять здания на плато Чибисова, на высоту четырех тысяч метров над уровнем моря.

Мы с Юрием видели дома на лугу, когда они стояли там со спущенными баллонами, поэтому и не могли догадаться, в чем. Поминутно слышалось жужжание самолета и очередной дополнительный груз сбрасывался на парашюте с неба. Прибыли водопроводные трубы, разборная мачта радиостанции, ящики с конструкциями ветровой электростанции, запас аккумуляторов.

Я едва управлялся со съемкой: Юрий, вооружившись гаечным ключом, с азартом принимал участие в монтаже оборудования. К вечеру все приняло законченный вид. На огороженной площадке стояли решетчатые будочки с метеорологическими приборами. Радиостанция направила в небо с далекими перистыми облачками свою острую мачту. Поодаль крутился ветряк на сквозной вышке, расчаленной тросами. Кабель, проложенный в земле, шел от ветростанции к зданиям. В одном из них, двухэтажном, были лаборатории и помещения для людей.

Другое предназначалось под склад топлива, продуктов и различных материалов. В зимнее время работники станции на протяжении нескольких месяцев будут отрезаны от остального мира. Впрочем, в наши дни такая изолированность от Большой земли является условной. Связь будет поддерживаться по радио, а почта и мелкие посылки ежедневно доставляться ракетными снарядами. Снова послышалось жужжание в воздухе — на этот раз особого непривычного для меня тона.

Мощный геликоптер поднялся откуда-то снизу из долины, повис над плато, пошел вертикально вниз и сел на траву. Высокий человек с седыми усами вышел из кабины. Увидев меня с аппаратом в руках в толпе встречающих, он усмехнулся. Вместе с Чибисовым прибыло еще несколько человек. Профессор очень радушно поздоровался со. Первым делом он спросил, успел ли я увидеть прилет станции. Поэтому я нарочно не говорил вам заранее об этой особенности станции.

Такие вещи надо видеть самому. Чибисов повел меня внутрь станции. Одна из лабораторий предназначалась для изучения космических лучей. Я не успевал снимать новые оригинальные приборы, которые показывали сотрудники лабораторий.

Все оборудование было в полной готовности. После осмотра лабораторий мы обошли жилые помещения. Персонал станции размещался в уютных комнатах, обставленных всем необходимым. Мебель была прочная, но очень легкая — из пластмассы и алюминия. Для пробы затопили печь и начали испытывать центральное отопление. Это было не лишним: Водопровод берущий воду из горного ручья, расположенного выше действовал безукоризненно.

В восемь часов вечера все собрались в самой большой комнате станции. Чибисов поднял к губам микрофон и сообщил на Большую землю, что новая станция Академии наук с данного момента может быть зачислена в список действующих. Первая сводка метеонаблюдений еще раньше была передана в Москву, в институт погоды.

Автоматически действующие приборы уже вели наблюдения, записывая показания на бумажные ленты. На стене в читальном зале висело расписание работ сотрудников с завтрашнего утра, утвержденное директором. Станция приступила к работе. Мы с Юрием переночевали на удобных кроватях, наши огромные рюкзаки лежал в углу нераспакованный.

Утром я приступил к съемкам, фиксируя на пленке первый рабочий день станции. Возвращаясь с ботаниками после небольшой экскурсии в окрестности, я увидел у крыльца Юрия, беседующего с девушкой — той самой, которую мы увидели еще на нижнем лугу, когда приняли дом за видение.

Девушка, студентка МГУ, работала здесь на практике. На скалах, возвышающихся над плато Чибисова, стоял неподвижный, как памятник, круторогий баран. Он замер, по-видимому, от удивления, увидев столько нового там, где вчера еще был пустой луг.

Он был очень красив на фоне дикой природы. Тут видишь могущество советского человека, перед которым бессильны даже горы! А что — архар! Я на него не стал бы тратить даже пленку.

Но я решил заснять и архара. И Юрий, ворча, полез в рюкзак за последней кассетой. В то время заполярные трассы не были так оснащены аэронавигационным оборудованием, как теперь, и в пути нередко случались непредвиденные остановки. Собственно, в районе самой бухты, где с трудом сел наш тяжелый самолет, погода была прекрасной светило солнце, на светло-голубом небе не было видно ни облачка.

Но где-то впереди, поперек направления нашего пути, двигался циклон, известный только одним метеорологам, и этот циклон нам предстояло переждать. Закрепив самолет тросами, мы — трое пассажиров, летчик и бортмеханик — направились к поселку, расположенному в нескольких километрах от аэродрома. Весь поселок состоял из пяти домиков на берегу глубоко вдавшейся в сушу бухты, окруженной горами. Здесь размещались радиомаяк, метеостанция и жилье для людей.

До поздней ночи просидели мы у гостеприимных хозяев, рассказывая о том, что делается на Большой земле. Было уже два часа ночи, когда мы разошлись по своим комнатам в отведенном для нас отдельном домике.

Встав утром, я быстро проделал свои десять упражнений, которые я не забываю выполнить в любой обстановке, и, вооружившись зубной щеткой и мылом, вышел в коридор. Хлопнула дверь, и в коридоре показался широкоплечий мужчина с крепкими мускулистыми руками, с полотенцем, переброшенным через шею. Это был инженер Геннадий Степанович Смирнов, один из двух моих спутников по самолету. Я взглянул в окно. Замкнутая высокими горами, в сотне шагов от дома лежала бухта почти правильной овальной формы.

Поверхность ее была нежно-бирюзового цвета, гладкая, как натянутый шелк, с легкими морщинками от набегавшего ветра, исчезающими тут же на глазах. У берега виднелся плавучий помост. На перилах висела мохнатая купальная простыня. Рядом чуть покачивалась легкая лодочка. В двери появился хозяин комнаты.

Со своим тонким, бледным, всегда тщательно выбритым лицом, он действительно походил на юношу. И сейчас он только что побрился и вытирал лицо мокрым полотенцем. Предложение искупаться он встретил без возражения и без удивления.

Мы зашагали к мосткам. II Вода оказалась гораздо холоднее, чем можно было подумать, глядя на нее издали, едва окунувшись, я тут же выскочил на мостки.

У меня захватило дух. Хотя в этих местах, как мне говорили, проходило вдоль берегов теплое течение, у меня было такое ощущение, будто я нырнул в прорубь.

Инженер позволил себе поплавать с минуту, фыркая и гогоча от полноты ощущений. Когда он вылез из воды, его мощное тело было такого цвета, точно его ошпарили кипятком. Голубенцов спустился в воду по ступенькам лестницы с видом человека, проделывающего некий физический опыт.

Его худощавое мускулистое тело оказалось совершенно равнодушным к температуре. Когда он, не спеша окунувшись, так же методически поднялся на мостки, оно почти не изменило своего бледного цвета. Купание освежило нас, а обтирание разогрело. Инженер прыгнул в шлюпку и стал разбирать весла. Я последовал за. Голубенцов, не говоря ни слова, шагнул за. В белой майке, с голыми по плечи руками, Смирнов греб крупными взмахами, с видимым удовольствием напрягая свою богатую мускулатуру.

Меня тоже разобрал спортивный азарт: Голубенцов сидел на банке в позе пассажира. Мы отплыли уже на порядочное расстояние, когда на берегу показались человеческие фигуры. Люди у мостков что-то нам кричали и махали руками, но мы не могли понять их сигналов. Он сказал это каким-то детским умоляющим тоном, совершенно не похожим на его спокойную манеру разговаривать.

И он принялся свертывать папиросу. Голубенцов продолжал внимательно изучать дно бухты. Я не спеша осматривал окрестности. Неожиданно я заметил, что мостки у берега вместе с машущими нам людьми медленно отодвигаются.

Действительно, шлюпка явственно двигалась к выходу из бухты. Голубенцов поднял голову от воды. Очевидно, он еще раньше заметил это явление. Вода сразу изменилась в бухте. Цвет ее стал более мрачный, отливающий металлом. И только что спокойная поверхность пришла в движение, словно в закипающем котле. Сюда-то и направлялась наша лодка. Я развернул лодку и поставил ее носом против течения.

Геннадий Степанович налег на весла. Но было уже поздно: Дерево гнулось в могучих руках инженера, жалобно поскрипывали уключины. Пот выступил у него на лбу. Не имея возможности смахнуть его рукой, Смирнов встряхивал головой резким движением, словно хотел боднуть невидимого врага.

Выражение крайнего ожесточения появилось на его лице. Но лодка стояла на месте. Затем она двинулась и медленно пошла… кормой.

Течение тянуло ее к выходу из бухты. Он взмок уже весь, майка стала серой. Я посмотрел в ту сторону, куда несло нашу лодку. Между окружавших бухту гор, круто спадавших к воде, блестела гладкая выпуклая поверхность. Струи течения, сойдясь вместе, сливались здесь в тугой пучок, холмом вспучивающийся в тесном проходе.

Мне показалось на миг, что гигантское колесо, скрытое водой, бешено крутится в узких каменных воротах и верхняя его часть, сверкая металлическим ободом, выглядывает между скалами. Я понимал, что делал он это для того, чтобы лодка не потеряла совсем способности к управлению. Навалившись на кормовое весло, я старался править в середину потока, чтобы лодку не разбило о скалы.

В одно мгновение наше суденышко подлетело к ободу колеса, вращающегося между скалами, поднялось на его вершину; мимо моих глаз пронеслись черные, почти отвесные, влажные в нижней части каменные стены, и следующим оборотом колеса нас выбросило в открытое море. В тот момент, когда мы проносились в скалистом коридоре, я случайно взглянул на своих спутников.

Инженер сидел спокойно, бросив весла. Мне врезалось в память бледное острое лицо Голубенцова. Он был, может быть, только чуть-чуть бледнее обычного. Пальцы его вцепились в борта лодки так, что суставы побелели. Фигура была неподвижной, только губы шевелились. Шлюпку вынесло в более спокойные воды, и, замедляя скорость, она уходила все дальше от опасного места.

Наконец-то можно было перевести дух. III Инженер сидел не шевелясь, расслабив плечи. Голубенцов, к которому вернулось обычное его спокойствие, созерцал окрестности с видом туриста, попавшего в интересное место. Еще во время войны я много раз замечал, что люди, занятые делом, например зенитчики, стреляющие по воздушному врагу, обращают гораздо меньше внимания на опасности, чем люди, свободные от дел, которым в силу обстоятельств ничего другого не остается, как ожидать, куда упадет бомба.

Из нас троих мы со Смирновым были так заняты спасением лодки, что у нас просто не оставалось времени на переживания. Другое дело — Голубенцов: Смирнов закурил и не спешил браться за весла: Берег заметно удалялся, очертания его стали мягкими и подергивались у горизонта дымкой. Действительно, с берега уже тянуло ветром. Взяли курс к бухте. Геннадий Степанович равномерно заносил весла и, подаваясь всем корпусом, посылал лодку резкими толчками.

Но он устал и греб не так сильно, как там, в бухте. Много раз менялись мы местами в лодке. Пробовал грести и Голубенцов, но у него ничего не получалось; сразу видно было, что он гребет впервые в жизни, и, отказавшись от своих попыток, он обосновался на руле.

Берег приближался с раздражающей неторопливостью, ветер все усиливался. Солнце описало в небе огромную дугу, очень мало снизившись к горизонту.

скачать фильм под знаком однорогой коровы

Отправляясь купаться, никто из нас не захватил часов, а определять время по этому незаходящему солнцу мы не умели. Наконец мы почувствовали, что лодка идет быстрее, да и грести стало легче.

Когда мы подплывали к горам, закрывающим бухту издали они напоминали свернувшихся огромных кошекприлив был уже в полной силе. Между опущенными в воду мордами кошек виднелись пенные струи, похожие на усы.

Перспектива лезть снова в эту каменную пасть показалось мне не такой уж соблазнительной. Я стал оглядывать берег. Не разумнее ли причалить где-нибудь в удобном месте и идти к поселку пешком? Прежде чем я успел поделиться с товарищами своими соображениями, Голубенцов, сидевший на руле, никого не спрашивая, направил вдруг лодку прямо в водоворот между скалами. Он как-то торопливо попросил меня сесть на корму, сунул мне в руки руль, а сам стал во весь рост между мной и Смирновым и, скрестив руки, с восхищением смотрел на водяной ад, в который ринулась наша лодка.

Вода билась в теснине, брызги летели от мокрых скал, нас сразу вымочило, точно мы попали под душ. Картина прилива заметно отличалась от того, что мы испытали при отливе. Мне показалось, что стихия разыгралась еще сильнее.

Отплевываясь от соленой воды, я не спускал глаз со скал, стараясь лавировать между. Геннадий Степанович с лицом, сделавшимся сразу серьезным, орудовал веслами. Один Голубенцов ничего не делал. Бледный, с лицом возбужденным и странным, стоял он в шлюпке, широко расставив ноги и пристально вглядываясь в бушующий поток. Опять мне показалось, что губы его что-то шептали. Ворвавшись в бухту, туго переплетенные струи течения расходились веером.

Я взял курс к мосткам, куда, завидев нас, уже бежали люди. Смирнов греб с особым шиком, решив на виду у такого количества зрителей не посрамить команды нашей шлюпки. Лодка подлетела к мосткам, и я ловко развернул ее в самый последний момент, не дав коснуться носом деревянной балки.

Показав мундштуком на Двух Кошек, он добавил, покачивая головой: Вы, можно сказать, побили рекорд. И, главное, назад — тем же ходом… Мы вам и кричали и махали… Он с таким уважением поглядывал на нас, в его представлении — отчаянных смельчаков, что у меня не хватило духу сказать всю правду. Ведь, честно говоря, мы очутились в открытом море против нашей воли. Обратный же путь через Чертовы ворота был проделан, собственно, по инициативе Голубенцова.

Это он направил лодку в проход и поставил нас перед совершившимся фактом. IV Зайдя за своими товарищами, чтобы позвать их обедать, я застал Смирнова за осмотром ружья он собирался поохотиться, если погода позволита Голубенцова — за письменным столом.

За обедом Голубенцов был разговорчив вопреки своему обыкновению. Он рассказывал про приливы и отливы. Правда, такие районы представляют исключение. Средняя величина приливной волны около двух метров. Но у нас есть места, на Кольском полуострове, например, где высота прилива доходит до восьми метров, а в Охотском море, в некоторых бухтах — и до двенадцати. В устьях рек и узких бухтах прилив бывает особенно силен. Вот почему здесь, в бухте Капризной, разница в уровнях воды во время прилива и отлива так велика.

Она, наверное, не меньше десяти метров. Начальник метеостанции подтвердил это заключение. Он добавил при этом, что высота прилива меняется в разное время. Я пробовал прикинуть эту скорость — примерно, конечно — и кое-что подсчитать, но, знаете, когда секунды считаешь наугад, а расстояние измеряешь на глаз, точных результатов не получишь. Человек, которого я подозревал в малодушии, оказывается, в то время, как мы со Смирновым все силы и помыслы направляли на то, чтобы спасти лодку, то есть, в конечном счете, заботились о собственном спасении, вел научные наблюдения.

Кто же в конце концов из нас троих проявил больше мужества? Когда я поделился этими своими соображениями с товарищами, Голубенцов с удивлением посмотрел на.

Мысли о мужестве и трусости ему, по-видимому, просто не приходили в голову, и сейчас он не сразу понял, о чем идет речь. Он просил работников метеостанции сообщать результаты своих наблюдений над изменением уровня воды в бухте по адресу, который он им дал. Погода тем временем все ухудшалась. И когда она стала совсем плохой, метеоролог объявил нам, чтобы мы готовились к отлету.

Циклон, захвативший своим крылом бухту Капризную, проходил мимо. Еще дули сильные порывы ветра, когда мы шагали к аэродрому, где, закрепленный тросами и мокрый от дождя, стоял наш самолет. Развернув тяжелую машину против ветра, пилот не без труда оторвал ее от разбухшего поля. Провожаемые приветственными взмахами рук зимовщиков Капризной, мы взлетели в воздух.

В пути действительно была великолепная солнечная погода. Через несколько часов я расстался со своими спутниками. Наши дальнейшие маршруты расходились. V С тех пор я раза два или три встречался с Геннадием Степановичем Смирновым, большей частью случайно. Однажды мой приятель, страстный охотник, зазвал меня на соревнование в стрельбе по тарелочкам.

Под открытым небом, на большой поляне в березовой роще, стояла машина, отдаленно напоминающая радиолу, заряжаемую сразу двумя дюжинами пластинок, и выбрасывала в воздух плоские, действительно похожие на тарелки мишени. Стрелок, стоявший на линии огня, должен был поразить мишень, прежде чем она упадет на землю.

Особое восхищение у зрителей вызвал какой-то охотник, который стрелял из двустволки по двум мишеням, выбрасываемым одновременно и разлетавшимся в разные стороны. Беря ружье навскидку, он поражал тарелки влет, разнося их зарядами дроби на кусочки. Он повторил этот номер несколько раз, а под конец выстрелил по четырем мишеням, выпущенным пара за парой, ухитрившись перезарядить ружье, пока тарелки мелькали еще в воздухе.

Дождь осколков посыпался на землю под бурные аплодисменты зрителей. Охотник обернулся, и я узнал в нем Геннадия Степановича. И, подойдя, потряс мне руку. Все по побережью разъезжает. Он там такие чудеса придумал… Но в это время Геннадия Степановича позвали в судейскую коллегию, и я так и не узнал, что придумал Голубенцов.

Приятель потащил меня на выставку собак, которую я, по его мнению, должен был обязательно осмотреть. Смирнова я в этот день больше не. В другой раз я в составе одной комиссии участвовал в приемке новой электростанции. На моей обязанности лежала проверка правильности и разумности расходования финансовых средств.

Новостройка была не нашего ведомства, и в составе комиссии оказались люди, большей частью мне незнакомые. Подкомиссии закончили в основном свою работу.

Ждали эксперта, какую-то знаменитость в области электротехники. Распахнулись решетчатые ворота, и в парк, окружающий электростанцию, вкатила открытая легковая машина. В ней сидел широкоплечий мужчина в светло-сером пальто. Он выпрыгнул из машины и стал быстро подниматься по плоским ступенькам.

Тут только я понял, что светило в области электротехники с распространенной фамилией Смирнов и есть Геннадий Степанович. Смирнов начал с осмотра станции. Он обходил помещение за помещением, внимательно осматривал смонтированное оборудование и задавал множество вопросов. В одном месте он захотел осмотреть заднюю сторону панелей, на которых были смонтированы приборы автоматики.

Сняв пиджак пальто он сбросил еще раньшеон не без труда втиснул свое полное тело в узкий проход между панелями и долго возился там, перебирая сильными пальцами провода, окрашенные в разные цвета. Вылез он оттуда, перемазанный чем-то коричневым, но, судя по улыбке, расцветшей на его лице, очень довольный. Когда осмотр был закончен, Смирнов засел за акты технических подкомиссий. Он был страшно придирчив, требовал подтверждения каждого факта, каждой цифры и, надо сказать, заставил всех поработать.

Чем глубже он вникал в цифры и ведомости, тем больше прояснялось его лицо. Но и в этот раз мне удалось обменяться с ним лишь несколькими общими фразами. На асфальте лежал карманный фонарик. Я нагнулся и машинально поднял. Это была простая самодельная вещица: Такие фонарики были в ходу давно, во время войны, наряду с зажигалками и табачницами разных систем. В последней машине у крыльца сидели мои товарищи по комиссии и нетерпеливо ожидали, когда я присоединюсь к.

Никто из них не признал себя владельцем найденной мной вещицы. Пожав плечами, я сунул фонарик в карман пальто. Не давать же в самом деле объявление в газеты о такой находке! VI Стоя перед раскрытым стенным шкафом, я разыскивал в тесном нагромождении вещей коричневый пиджак, который я собирался отдать отутюжить.

Внезапно я обратил внимание на голубое пятно, мелькнувшее перед моими глазами. Пятно было таким ярким, что я отчетливо различал его в полумраке стенного шкафа. Прошло, должно быть, секунд пять, пока я понял, что пятно светится. Затем я обнаружил, что это пятно на синем летнем пальто, в том месте, где находится карман.

Сунув руку в карман пальто, я нащупал помятую металлическую трубку. Это был старенький фонарик, что я нашел на станции. Последний раз я надевал пальто в тот день, когда наша комиссия закончила работу.

Тогда был конец лета, деревья стояли в золотом наряде, первые увядающие листья кружились в воздухе.